Духовная жизнь

Когда мы говорим о практике отношения к людям, являющимися в обществе париями, об изгоях и отверженных, очень важно вернуться к тому времени, когда формировался соответствующий понятийный аппарат. Он, в значительной мере, имеет огромный разрыв между античной традицией, с одной стороны, и раннесредневековой и собственно средневековой, с другой.

Для существующей европейской цивилизации особенно существенен именно средневековый период, когда и складывались основные подходы взаимоотношений общества ("нормальных людей") и людей отверженных, когда впервые возникло понятие "гетто", причем не только в этническом смысле. В это же время сформировалось характерное богословское представление о круге людей, которых спасает Христос, и тех, на которых спасение не распространяется. Соответственно этим подходам вырабатываются методы обращения с "немощными", включая и их лечение. Кроме этого, как представляется, встает очень важный теоретический и практический вопрос о том, как на протяжении веков меняется отношение, сам эмоциональный подход человека здорового и "нормального" к болящему. Замечательный историк-медиевист, один из основателей знаменитой школы "Анналов" Люсьен Февр дает следующий образ изменения интеллектуальной и духовной атмосферы от средневековья к Новому времени: "Вспомним то подобие кривой, которая показывает нам в общем виде систему эмоциональной активности, все более и более подавляемую непрестанно возрастающей массой интеллектуальных элементов человеческой деятельности, вспомним их неудержимый и властный напор, отбрасывающий эмоции на задворки, на периферию жизни, оставляющим им второстепенную и жалкую роль" (Февр Л.).

На протяжении итоговой части средних веков, то есть, по мнению очень многих историков, с XIV-XV веков и далее, отношение к изгоям и париям все более и более характеризовалось преобладанием интеллектуального элемента. Вовлеченность этих людей в полноценную жизнь становилась все меньшей и нашла, наконец, логическое завершение в том, что один из авторов метко определил как "медикализацию жизни и медикализацию смерти" (Арьес Ф.). В одном из пособий, изданном в США в середине 1970-х годов под названием "Умирающий пациент", говорится так: "Общество в своей мудрости создало действительный способ защиты от повседневной трагедии смерти, чтобы быть в состоянии продолжать свою работу без эмоций и препятствий" (Dying Patient). Таким образом, перед нами вырастает крайне важная проблема: страдание и смерть исключаются из эмоциональной составляющей жизни и включаются в чисто интеллектуальный элемент, преодолеваются в этом интеллектуальном элементе. Среди прочего, это показывает, с одной стороны, глубинный разрыв господствующей в современном обществе концепции отношения к страдающему человеку - в том числе и к неизлечимо больному - с традицией средневековой, в значительной мере более целостной, очень сложной, но в своей полноте, несомненно, органичной. Краткое знакомство с традицией Средних веков и Раннего нового времени имеет то положительное содержание, что позволяет увидеть нетипичные для наших дней методы пастырского обращения со страдающим человеком, технологии отношения к пациенту, которые в современном "цивилизованном" отношении к больному и страдающему человеку либо тщательно залицовываются, либо считаются общим местом и не подвергаются столь необходимой рефлексии.

К сожалению, речь пойдет, в основном, о материале западного средневековья и западной христианской традиции хотя бы потому, что эта традиция документирована существенно лучше. На протяжении 1970-1980 годов в Европе, преимущественно во Франции, выходило огромное количество работ об отношении к больному человеку и человеку умирающему, а также к смерти как таковой, причем в самых разных научных традициях - от школы "Анналов", предполагающей системное изучение явлений на базе интегративного подхода, до представителей неопозитивизма и марксистской школы. Русская традиция изучена в этом смысле очень плохо. Нам известно, что почти не сохранились архивы монастырей как центров изучения и лечения в Древней Руси. По понятным причинам история отношения к больным и умирающим людям не занимала воображение творцов летописных сводов, а среди ненарративных документов интересующих нас сведений еще меньше. В соответствующих сводах по истории русской медицины есть лишь упоминания, известные нам из патериков, о том, что монастыри были центрами психического излечения. Имеются некоторые специальные исследования, касающиеся медицинского инструментария и т.п., но, к сожалению, не затронут вопрос, что представляли собой больные люди в картине мира средневекового русского общества, в том числе умирающие? Как относились к самой смерти в то время? В то же время аналогичный западноевропейский материал на эту тему более доступен.

В связи с этим предлагающиеся вниманию читателя размышления будут, к сожалению, достаточно отрывочными и краткими. Скорее, следует понимать данный материал как постановку проблемы и желание обратить внимание на существенные особенности отношения к проблеме смерти, умирания и болезни в миросозерцании средневековья и более позднего времени.

Известные нам концепции Страшного Суда и Второго пришествия, являющиеся в значительной мере общими как для Православия так и для латинского христианства, как известно, претерпели достаточно длительную эволюцию. В то же самое время не стоит забывать, что речь идет хотя и о смежных, но различных богословских идеях, которые не являются элементами одного и того же построения. Концепции Второго пришествия и Страшного Суда Христова прошли самостоятельную эволюцию, объединившись в сознании богословов западной традиции приблизительно к XIII веку. С этим связано представление о том, что человеческое тело непосредственно, почти физически заражено грехом. Взирая на расцвет и невиданное распространение иконографии macabre, когда изображения разлагающихся тел мертвецов были обязательным моментом иконографической программы многих храмов Франции и Германии, мы понимаем, что искусство предельно экспрессивно выражает ту же теологическую конструкцию. Один из богословов того времени, Пьер де Нессон, говорит, что причиной гниения трупа является не земля, в который этот труп кладется, а сама зараженность тела грехом. Это есть доведение до логического абсолюта общепринятой концепции зараженностью грехом человеческого создания.

Вместе с тем есть очень интересные изъятия, которые предпринимает средневековое мышление из этой известной нам концепции. Так, Бертольд Регенсбургский говорит о том, что все состояния мира входят в единую семью Христову, кроме евреев, жонглеров и бродяг, которые, в свою очередь, лишены приобщенности к семье Христовой, а входят в "семью дьявола". Если мы пропустим евреев, которые в силу имущественных обстоятельств часто, по оценкам многих средневековых богословов, все же имели шанс на вхождение в семью Христову, и жонглеров, неприятие к которым в Церкви стало определенной константой, то останутся бродяги. Этот момент очень интересен, потому что бродяги, а также и больные, в особенности неизлечимо больные, как кажется, должны были входить совсем в противоположную семью - семью Христову. Ранняя средневековая идея как раз и состоит в том, что святая нищета ведет к блаженству. Впоследствии, когда святая нищета стала одним из элементов манихейских концепций и явилась знаменем многих социальных выступлений (в частности, катаров), от этой идеи отказываются все больше и больше. Но само по себе включение бродяг, болящих и умирающих в некую семью парий вместе с евреями и жонглерами, поразительно отражает то о чем один из наиболее глубоких исследователей средневековья сказал так: "Средневековое богословие этого времени старается мистически отодвинуть от себя всех болящих и мистически обратить на них все то зло, которое окружает общество в это время" (Ле Гофф Ж.). Речь идет не просто о превращении этих страждущих в "козлов отпущения" - такая базовая метафора мало что нам может объяснить, но буквально превращение в изгоев со всеми сопутствующими тому обстоятельствами, такими как создание особых мест их нахождения, определенных условий их передвижения и неизбежной кончины, причем, последняя в определенном смысле окрашена в ритуальные и мистические цвета.

Как говорит уже упоминавшийся Жак Ле Гофф, "двойственное настроение присуще средневековому обществу по отношению к таким людям - это ужас и восхищение", восхищение оттого, что эти люди могут себе позволить в обществе много больше обычного человека. Неслучайно именно париям принадлежит преимущественное право говорить правду в высших слоях общества. В то же время ужас, который наводили отверженные на средневековые города и села, завершается созданием организационных форм отделения изгоев. Знаменитый Бедлам - первое крупнейшее душепопечительное учреждение закрытого типа создается в Лондоне уже в XIII веке. Отношение к сумасшедшим, ментально больным проходит очень длительную эволюцию до тех пор, пока, по определению М. Фуко, в XVII веке не завершается "Великим закрытием". Если Бедлам есть заведение, открытое для посетителей, туда можно прийти и посмотреть на больного, то дома призрения XVII века и позже, века XVIII, совершенно закрытые по своему плану и структуре: общество как бы избавляется от необходимости жить рядом с неполноценными людьми. Они выключены из его поля зрения, они в этом поле элиминированы. Важнейшим этапом в таком "закрытии проблемы" является, конечно, охота на ведьм XIV-XV веков. Огромное количество осужденных во времена "Великой охоты" представляли собой бродяги - люди, страдающие заразными болезнями и ментально нездоровые. Не следует упускать из внимания и тот крайне сложный ритуал, который сопровождал помещение больных людей в лечебницы. Хорошим примером здесь являются лепрозории - места, где содержались больные проказой. Их огромное количество. Мы обычно думаем, что лепрозорий - это учреждение единичное и показывает уровень медицины того времени. Это не совсем так. Например, в одной только Франции в XII-XIII веках было свыше 2-3 тысяч подобных заведений, которые, между прочим, часто окормлялись Церковью и были полем пастырской деятельности. Характерно и достойно внимания, что по мере исторического развития роль священника в больницах для безнадежно больных пациентов - этих прообразах современных хосписов - неуклонно снижалась. "Великое закрытие", о котором говорил М. Фуко применительно к XVII веку, в полной мере коснулось лепрозориев: в конце XVI - начале XVII века для того, чтобы выйти из лепрозория, нужно было пройти особую процедуру, своего рода тип инициации через епископа, который читал специально составленное для таких случаев чинопоследование. Одним из элементов этого чина в некоторых странах западной Европы был следующий. Больного проказой спускали на дно свежевырытой могилы, после чего он выходил из нее. Символика лепрозория к этому времени тоже становится очень характерной - это круг, знак завершенности, физической невозможности покинуть нынешнее прибежище, которое даже символически становится пожизненным и окончательным.

В это же время, для того чтобы выйти из лепрозория, больной человек должен был сопровождать свой исход шумом трещотки, таким образом, он автоматически ставится в оппозицию "миру", который, наряду с ужасом перед отверженными, сравнительно доброжелательно относился к тем, кого сейчас мы относим к группам риска. Вполне толерантным было общественное восприятие проституток, что позволяло им быть включенными в нормальную социальную структуру городских низов. Относительно благожелательно относились и к гомосексуалистам. Здесь есть существенный момент, над которым важно поразмыслить. Вообще говоря, отношение к содомии в Средние века характеризовалось социальной дифференциацией этого явления. Высокопоставленные педерасты были нормальной частью общества, в том числе и коронованные особы (король Англии Эдуард II и некоторые другие). Во многих поэмах XIV-XV веков мы увидим воспевание однополой любви в духе античного безразличия к нравственной оценке гомо- и гетеросексуальных связей. В то же время нарастает традиция антисодомии, связанная с тем, что используется аристотелевская концепция "греха против природы", противоречия природе человека как твари. Это концепция обрушивается на голову гомосексуалистов из социальных низов или гомосексуалистов, основное прегрешение которых состоит в том, что на данный момент власти необходимо их покарать. Таков, например, очень показательный судебный процесс короля Франции Филиппа IV Красивого против епископа Труа Гришара. Епископ Труа обладал значительной властью, препятствовал централизации страны и был осужден как содомит Филиппом IV, причем его дело было продолжено Филиппом V - до тех пор, пока сама по себе содомия не стала в этой стране на некоторое время синонимом принадлежности к ордену тамплиеров. Обвинение настолько же абсурдное, насколько и обнажающее основное направление развития общественно-политических представлений в указанное время. Содомия стала приравниваться к занятию колдовством и хранению эзотерического знания.

За этим небольшим исключением, средневековое "общество" лояльно воспринимает всех, но резко восстает против бродяг и больных. Это имеет, конечно, свои ясные истоки в концепции труда средневековья, ведь четко регламентировано отношение к работе всех страт общества: неработающий чужестранец, лишенный занятий чужак обречен на гибель вне пределов того или иного communitas. Однако даже с поправкой на эту четкую очерченность социальных функций та жесткость, с которой относятся к несчастным безнадежно больным, крайне характерна. При этом и формы церковной проповеди обретают черты какой-то обреченности. Так, когда говорят о разрешении Третьего Латеранского собора строить при лепрозориях часовни и церкви, обычно имеют в виду, что таким образом влияние Церкви на окормление болящих институционализируется. Но, институционализировавшись, оно принимает черты какой-то завершенности, потому что теперь прокаженному человеку некуда, не нужно и нельзя уйти. Он там живет, он там принимает то или иное лечение (чаще всего не принимает) и он там должен умереть и быть отпетым. Таким образом, круг его земного существования завершается, реально формируется гетто не по техническому признаку, а по признаку социальному. Именно социальные причины побуждают создавать кладбища при подобных лечебницах. Мы найдем много свидетельств о таких лепрозориях, в частности, в топонимике французских городов, где употребляется слова "мадлен" или "мезель": и то, и другое указывает либо на самого прокаженного, либо на наличие лепрозория в том населенном пункте.

Общество абсолютно открыто страху смерти, оно отрицает идею наблюдения за страданиями в тех госпиталях и домах призрения, которые не были хосписами в современном понимании этого слова. Примечательно, что обычные больницы при монастырях, как правило, принимали больных лишь временно: был четкий фиксированный срок нахождения пациента в лечебнице. Он позволял монастырю, с одной стороны, указать на то, что доброе дело здесь все же совершается, а с другой стороны, не задерживает больного до его полного излечения в этой лечебнице. Таким образом, здесь очень часто репрезентативная функция преобладала над всеми прочими. Я думаю, это обстоятельство очень существенно для верного понимания действительной миссии Церкви на Западе. Это позволяет избежать ненужных сентиментальных иллюзий, к которым нас часто пытаются отослать в поисках решения вопроса о милосердии в Средние века. Прокаженные и позже, уже в Новое время, преследуются общественным мнением. Крупнейшее из подобных преследований, известных в "просвещенную" эру, относится к первой четверти XIX века, когда во Франции в возникновении голода обвиняли прокаженных. Такая судьба была у них написана на роду: любые нежелательные события, будь то голод или морозы, все что угодно, приписывалось безысходно больным людям. Калек и бедных обвиняли как в "черной смерти" - чудовищной пандемии чумы 1348 года, так и во многих последующих катаклизмах. Такой практический взгляд общества не мог не найти отражения в теоретических построениях: в XII веке известное произведение "Светильник" говорит о том, что Христос принимает смерть за одних лишь избранных, а не за всех. К этим избранным не относятся люди, претерпевающие нескончаемые муки на земле, - очень важное построение католического богословия, которое, не будучи официально принято, в то же самое время носило абсолютно распространенный, общеизвестный характер.

Перейдем к теме смерти. (Это краткие штрихи об отношении к живым.) Хотелось бы подчеркнуть, что не следует идеализировать отношение средневекового человека к милосердию в Церкви, имея в виду западную Церковь, равно как не нужно переоценивать и глубину уважения к страданию и болезням. Что касается смерти, то, как представляется, от Средних веков к современности происходит процесс обратной эволюции: если средневековое представление о смерти значительно более интимно, а сама смерть близка и ожидаема, то в наше время смерть, в том числе от неизлечимых болезней, все более и более становится предметом медицинских манипуляций и прячется.

Известный исследователь темы отношения к смерти Филипп Ариес назвал период Средних веков эпохой "смерти прирученной", потому что она характеризуется интимностью и простотой, ее ждут. Метаморфозу современного восприятия смерти Ариес прекрасно иллюстрирует на следующем примере. Когда сейчас хотят сказать о "легкой" смерти, обычно говорят: "Он умер так замечательно, во сне, ни с кем не попрощавшись". Блаженная смерть наших дней для человека средневековья явилась бы ужасной кончиной и проклятьем, потому что она должна быть в миросозерцании предшествующей Новому времени эпохи ожидаемой, завершением долгого пути, относительно почетной. Когда Б. Паскаль говорит, что человек умирает один, он имеет в виду физический момент умирания, тогда как мы знаем, что средневековое общество призывало к максимальной публичности смерти при внутреннем сохранении абсолютно интимного ее характера. До XIX века эти традиции в сельских общинах очень многих городов западной Европы сохраняются. Так например, известна история умирания молодого священника из города Ишль: некая дама шла по городу и, узнав, что умирает молодой священник, хотя и не была с ним знакома, "не могла не зайти к нему в дом". И так поступали очень многие. Французские врачи-гигиенисты XVIII века жалуются на тяжелые условия работы, ибо когда человек умирает, нет возможности обеспечить свободу передвижения около гроба: так много незнакомых людей приходят ради того, чтобы лицезреть кончину. Она является обычным актом. Она лишена, во всяком случае, в период раннего средневековья, какой-либо мистической окраски, как лишены чрезмерной мистической окраски естественные отправления, и может восприниматься в этом контексте.

В каком-то смысле такая традиция, безусловно, имелась и в России. Если мы вспомним рассказ Л.Н. Толстого "Смерть Ивана Ильича", то Герасим оказывается единственным человеком, избегающим лгать умирающему именно в силу столь органичного отношения к происходящему, в том числе и демистифицированному пониманию характера и значения перехода людей в вечность. Когда Иван Ильич просит о помощи, Герасим отвечает: "Все умирать будем, отчего же не потрудиться". Смерть развенчана, она лишена какого-то ужаса и в этом смысле сродни сну. Не случайно и в символике таинств это находит свое отражение. Соборование для священников в Средние века в Латинской церкви именуется "Dormientium exitium", то есть "напутствие спящего".

Иная ситуация возникает вокруг смерти людей, относящихся к париям. Здесь другие акценты и другие приоритеты. В первую очередь, в число несчастных изгнанников и после кончины, конечно же, попадают самоубийцы, не выдержавшие страданий, вызванных болезнью. Так, тела самоубийц передавались на особые кладбища не через ворота, а через стену ограды. Больным и нищим очень часто отказывали в погребении около той церкви, где имелись мощи святых, так называемом захоронении ad sanctos. Изгои должны были быть похоронены на сравнительно менее почетном и более нейтральном кладбище. Это показывает, по-моему, подлинное отношение тогдашнего civitas к страдающему и умирающему человеку.

Эпоха Возрождения вносит что-то новое в понимание смерти, особенно человека болящего: возникает концепция смерти как игры, смерти как противостояния. На эту тему есть хороший текст Савонаролы, который говорит: "Человек, диавол играет с тобой в шахматы, пытается овладеть тобой и поставить тебе шах и мат в этот момент. Будь же наготове. Подумай хорошенько, потому что если ты выиграешь в этот момент, ты выиграешь и все остальное, но если проиграешь, то все, что ты сделал, не будет иметь никакой ценности". С этим связано и иконографическое переосмысление смерти, в том числе и смерти страдающего грешника. Мы все с вами знаем иконографию macabre или dance macabre, "Пляски Смерти", когда умирающий и смерть изображаются парно. Умирающий страдающий человек всегда представлен на таких иконографиях особо отталкивающе. Его тело показано как разложившееся еще при жизни. Отвратительные куски плоти отпадают во время этого танца. Он пытается схватиться за какие-то богатства земные, как например, на картине Босха, когда дьявол втаскивает на ложе умирающего больного богача мешок с деньгами, но для того это оказывается бесполезным, и он умирает в страшных мучениях. А уже XVI век дает более привычную и известную нам метафору расставания души и тела как мистически окрашенного акта, значительно более приподнятого и важного. Имеются, правда, и обратные примеры: в то же самое время иезуитская традиция, связанная с Луиджи Гонзагой, говорит о том, что ничего не нужно специально делать, не нужно никак готовиться к последнему моменту на земле. Самого Луиджи Гонзагу, по апокрифической традиции, смерть настигает во время игры в мяч, когда его последователь спрашивает: "Что вы будете делать, если смерть придет прямо сейчас?" Гонзага отвечает, что будет продолжать играть в мяч, тем самым демонстрируя разрыв с вскормившей иезуитское движение средневековой концепцией мировидения. Смерть веков XVIII-XIX - это романтическая смерть, время, когда стало возможным говорить о красоте страдания и о красоте смерти. Причем эта терминология все более и более вторгается не только в словарь общества, но и в словарь художественной литературы и становится господствующей. Говорить о смерти прекрасной применительно к Средним векам, как и о прекрасности страдания неизлечимых больных не приходится.

И наконец, то с чего мы начали, - XX век. Медикализация страдания, его сокрытие, прилизывание этой темы является тем, что Ф. Ариес назвал "одичанием смерти". Она вновь перестает быть частью жизненных ожиданий. Она всегда неожиданна. От нее всегда стараются избавиться и спрятаться, ее не хотят. Вот таковы, на мой взгляд, наиболее важные и интересные метаморфозы в отношении к лечению, обособлению больных и, наконец, самой смерти. Мне представляется, что эта эволюция мировосприятия, происходящая под знаком сохранения христианской парадигмы и даже усиления ее конфессиональной составляющей, имеет существенное значение в том, чтобы понять, как сейчас могут строиться отношения человека, вовлеченного в общение с умирающим, в том числе от ВИЧ/СПИД. Как может строиться диалог общества с ними? Должен ли это быть диалог или инкорпорирование больных в общество без обособления их - вот те вопросы, на которые еще предстоит найти ответ, найти не только теоретической интуицией, но и опытно. Значение исследования исторического пути европейской цивилизации в таком деле невозможно переоценить. 

Общество
23 февраля 2020

С чего начинается духовная жизнь

Итак, отречься от себя и взять свой крест – это состояние, которое кажется мучением, а на самом деле парадоксальным образом является великим благословением. Здесь Христос словно говорит тебе:

– Возьми крест этот свободно, понеси его с радостью, ради любви, и следуй за Мною.

И наоборот: в несении креста своего эгоизма сокрыто много боли.

«Кто хочет душу свою сберечь, тот потеряет ее…» (Лк. 9, 24).

Кто хочет спасти себя, то есть свою душу, тот погубит крест. И речь тут не о том понятии, которое мы часто употребляем: «спасение души». Господь словно говорит нам, что кто хочет сам обрести внутреннюю полноту, тот, вместо того чтобы найти, потеряет ее:

– А кто потеряет себя не просто так, а ради Меня и Евангелия, кто погубит себя ради слов, которые Я вам говорю, тот будет спасен.

Кто хочет сам обрести внутреннюю полноту, тот, вместо того чтобы найти, потеряет ее

Кто готов потерять себя (а не погубить себя наркотиками, пищей и возлияниями ради утоления собственных похотей и желаний), тот получит вечную жизнь: «Христос взошел на Крест, потому что любит меня. Дай-ка и я взойду на крест – мой маленький крест, ведь я тоже хочу любить. И как только сделаю это, спасусь».

Это абсурдная логика Евангелия, которую мы видим осуществленной в жизни святых. Здесь я не могу не вспомнить несколько имен. Например, отца Епифания (Феодоропулоса)[1] – человека, обладавшего данными для того, чтобы быть не только преподавателем, но и ректором университета, и имевшего возможность стать не только епископом, но и архиепископом. И хотя он обладал такими качествами, и многие побуждали его пойти в этом направлении, он отвечал:

– Нет! Я хочу служить людям! И денег получать не хочу!

Он не получал священнической зарплаты, а то малое, что ему давали, раздавал, чтобы оставаться целиком преданным Божией любви. Работал редактором в одном издательском доме, получал по 50 драхм[2], чтобы можно было жить аскетом в центре Афин, на площади Омония. Это был благодатный, святой человек… Знайте, что он был кристально чистым человеком. Помню, говорю ему как-то:

– Геронда, а почему бы вам не стать епископом?

Я сам мечтал, что стану священником, и говорил себе, что, когда он станет владыкой, сразу же перейду к нему. Он устроит митрополию… Когда я сказал ему это, он внимательно посмотрел на Распятие, стоявшее перед ним, и говорит:

– Ну что тебе сказать, Нико? Я смотрю на Него, а Он мне ничего не говорит!

Он смотрел на Распятие, и Христос не говорил ему: «Возвысься», но: «Принизься».

Никогда не забуду и старца Паисия. Он испытывал сильные боли, но лицо его сияло радостью. Почему?

– Потому что сейчас, – говорил он нам, – что скажу, то и сбывается. Раньше Бог затыкал уши, говорил мне только «нет». А сейчас, поскольку я вообще не молюсь о себе, то о чем ни помолюсь для других – всё исполняется! Даже если человек не заслуживает того, чтобы это произошло.

У него имелось дерзновение к Богу. Стоя на пороге смерти, он терпел страшные боли от рака, но не умолял Его отнять у него это страдание. Напротив, использовал боль, чтобы испросить у Бога что-нибудь для других. Вот как человек губит себя, испытывает смертельную боль, но говорит: «Я умираю, чтобы свершились чудеса для других!»

Теперь представьте себе мир, состоящий из таких людей! Какой жизнью мы жили бы тогда? Жизнью, где на деле исполнились бы слова святого апостола Павла: «Никто не ищи своего, но каждый пользы другого» (1 Кор. 10, 24). А сейчас найдите где-нибудь еще такой Завет и скажите мне, что он существует, написан. Нет другого такого нигде. Только в Евангелии это можно найти. Поверьте: это говорит вам тот, кто много искал, прежде чем прочитать Евангелие.

Представьте себе общество, в котором каждый ищет блага другого, в котором мы все – братья друг другу

Представьте себе жизнь, общество, в котором каждый ищет блага другого, в котором мы все – братья друг другу. Мы для этого и ходим в церковь, и уходим в монастырь, в Церкви для этого и существует понятие «приход». Вы приходите сюда каждое воскресенье; мы вместе служим Святую литургию; вместе приносим хлеб и вино, которые суть наша жизнь; вместе причащаемся, чтобы пребывать в любви, чтобы достигнуть этой открытости между собой. Мы для того и причащаемся из одной лжицы. Как одна семья. Семья Бога. Каждое воскресенье, каждый праздник, всегда вместе. Поэтому не старайся решать свои проблемы индивидуально: так они с еще большей силой будут на тебя обрушиваться, и ты всё больше будешь погибать в них.

Но на самом деле это еще большой вопрос: семья ли мы, потому что часто мы и в церковь ходим как индивиды, словно идем в супермаркет. А в супермаркете у каждого своя тележка: он наполняет ее, платит и уходит. Нас там много, а каждый одинок. В Церкви же не так, потому что то, что мы получаем, бывает разделено, и связано это с нашим приобщением к Жизни, которое и является ответом на многие проблемы. Потому что после того, как мы изменим свою связь с Богом, наша жизнь изменится – она не станет беспроблемной, у нас появятся другие искушения, другие проблемы, но также и другие, великие решения. Отречься от себя – это состояние, требующее труда. Но когда приложишь эти духовные усилия, когда встанешь на этот путь, ты откроешь новые и великие горизонты в своей жизни.

Кто живет в своем нарциссическом мире и никого не любит, тот, если и в церковь пойдет, всё равно что сходил в супермаркет. Пошел в мясной магазин, прошелся по рынку, а потом решил и в церковь сходить, потому что хочет чего-то взять оттуда. Такой человек не идет вслед за Христом, ему нужно что-то конкретное:

– Крести моего ребенка! Венчай моего сына! Отслужи мне молебен!

А чем тебе поможет этот молебен? Ты думаешь, всё делается магическим образом? А где же Христовы слова: кто хочет – и: следуй за Мною? Где твоя готовность стать учеником? Таинства обладают благодатью, но они требуют и воли – воли, которая со-действовала бы, чтобы они могли принести плод.

Таинства обладают благодатью, но они требуют и воли – воли, которая со-действовала бы, чтобы они могли принести плод

Если хочешь помириться с мужем – иди исповедуйся!

– Ну да! Это же он виноват! – отвечаешь ты.

Тогда хоть по три молебна каждый день служи, но, пока будешь держаться этого «он виноват», ты не увидишь успеха. Пойми, что, если в эту минуту моя жизнь оборвется, Бог не станет судить меня по грехам моего мужа или жены. Он будет судить меня самого. Есть дело, которое должен сделать я. Лично. Тогда начнет действовать благодать таинств.

Поэтому духовная жизнь начинается с Исповеди. Но даже на Исповеди можно замкнуться в себе. Ты можешь побывать на Исповеди и всё равно остаться внутренне безутешным, глубоко в душе не желать спастись, не хотеть осудить себя, а продолжать искать вину в других.

«Ибо какая польза человеку, если он приобретет весь мир, а душе своей повредит? Или какой выкуп даст человек за душу свою?» (Мф.16, 26).

Под душой здесь имеется в виду вечная жизнь, к которой человек призван. Ты приобрел весь мир, но что ты заберешь с собой в час смерти? Одну лишь любовь, благое произволение, только связь с Богом ты возьмешь с собой. Если эта связь сильная, твоя жизнь может превратиться в рай. А всё остальное нас покинет. Мы ничего не можем взять с собой. Да, ты приобрел весь мир, но что у тебя останется? Что даст человек взамен за душу свою?

Многие думают, что если приобретут всё, о чем мечтают, то автоматически станут счастливыми. Только я еще не видел никого, кто стал счастливым оттого, что приобрел то, чего хотел, потому что в ту минуту, когда он приобрел это, ему уже захотелось еще столько же, а потом еще столько же. Человек не знает сытости. Есть очень богатые люди, которые всегда живут в тревоге и мучениях: то конкуренция растет, то какая-нибудь должность окажется лучше или чье-то богатство больше. И так мы заболеваем и губим свою душу.

Итак, чтобы закрепить и запечатать всё это Своим словом, Христос добавляет:

«Ибо кто постыдится Меня и Моих слов в роде сем прелюбодейном и грешном, того постыдится и Сын Человеческий, когда приидет в славе Отца Своего со святыми Ангелами» (Мк. 8, 38).

Кто слушает эти слова и презирает их, считает их неважными и бессмысленными, того постыдится Господь в Судный день. Вот как четко Христос показывает нам, какой путь единственно верный: путь страдания ради других, из любви. Только в такой жизни обретается покой и открываются дары благодати.

Христос показывает нам, какой путь единственно верный: путь страдания ради других, из любви

Это снова напоминает мне о старце Паисии. Когда у нас были проблемы (а часто проблемы бывали большими, когда с нами поступили очень несправедливо), он советовал нам так:

– Смотри, чтобы ты не поступал несправедливо, ты не богохульствовал, ты не вел себя по-скотски! Ты стой тут, и Бог скажет Свое слово! Молись, чтобы Бог сказал Свое слово!

Сам Христос сделал то же самое – передал суд Тому, Кто судит справедливо (ср. Деян. 2, 23). И Бог говорит Свое слово. Но если я возьму суд Божий в свои руки и начну уничтожать других, тогда лишусь и той малой справедливости, которой так жаждал.

Давайте снова взглянем на события, связанные с Октябрьской революцией 1917 года. Многие вышедшие тогда на улицы были правы, но лишились своей правоты, когда в конечном счете причинили больше вреда, чем претерпели. Они последовали закону ненависти: «Ты меня распял, причинил боль, а сейчас мой черед! Я и тебя распну, и других, чтобы больше не оставалось никого, кто распинает, и я снова не оказался в опасности!»

«Кто постыдится Меня и Моих слов» Господь словно говорит нам:

– Ты очевидно гораздо умнее Меня! И поскольку ты из умных, иди к таким же умным, а Я к Себе возьму таких же безумных, как Я, отрекшихся от себя.

Я считаю себя таким умным, а разорвал отношения с братом, матерью, отцом, соседом. А не кажется ли мне, что в этом моем положении нет никакой мудрости? Меня никто не интересует, мне не хочется быть добрым, зато очень хочется, чтобы мне было спокойно! Только как же я тогда до сих пор не заметил, что этот мой жизненный выбор не обеспечил мне спокойствия, не гарантировал равновесия?

«И сказал им: истинно говорю вам: есть некоторые из стоящих здесь, которые не вкусят смерти, как уже увидят Царствие Божие, пришедшее в силе» (Мк. 9, 1).

При толковании этого евангельского текста экзегеты говорят, что его смысл относится к тексту, следующему в Писании ниже, и речь идет об апостолах, это они увидят Христово Преображение. Но когда я читаю этот текст в связи с предыдущими стихами, то думаю, что здесь скорее говорится именно о тех, кто выбирает Крест любви. Именно они увидят Царство Божие в истине и силе. У них будет опыт боговидения, общения с Богом уже теперь. Так я понимаю этот отрывок. Не знаю, ошибаюсь я или нет, но я провожу связь с предшествующим текстом.

Кто встанет на этот трудный путь, те поймут Бога, осязаемо ощутят Его присутствие, пришедшее в силе, – что означает, что они увидят Божии чудеса, насладятся ими и, наверное, будут сами их совершать. Они получат великие дарования. Ибо у всех нас есть дары благодати, но они сокрыты и таинственны. Почему? Потому что если Бог откроет их нам в том состоянии, в каком мы находимся сейчас, то мы начнем использовать их друг против друга. Например, чтобы я смотрел на вас в эту минуту и понимал, как чувствует себя каждый, – для этого надо иметь очень много любви, чтобы употребить такой дар во благо, не правда ли? Или знать, где зарыты сокровища. Или видеть будущее. Сколько благодати надо иметь, чтобы Бог даровал тебе способность видеть будущее какой-то конкретной личности! И сколько любви надо иметь, чтобы не эксплуатировать этот дар в свою пользу!

Надо иметь огромную любовь, чтобы получить благодатные дарования. Поэтому благодатные дарования и становятся действенными, начинают проявляться, когда встаешь на путь любви. Только тогда. Когда ты готов использовать этот небесный дар во спасение и в помощь другому. И при этом знаешь, когда его использовать.

Благодатные дарования начинают проявляться, когда встаешь на путь любви

Старец Паисий говорил нам:

– По благодатному дару, данному мне Богом, я мог бы пойти в казарму, рассказать там, что каждый из солдат творил в своей жизни, забрать всех с командиром во главе на Святую Гору Афонскую и сделать монахами. Но Бог не хочет этого!

Какие сильные слова! Бог не хочет произвести на тебя впечатление, не хочет взять тебя в плен, не хочет схватить тебя за шиворот и притянуть к Себе. Он хочет, чтобы ты Его свободно поискал.

Вот великое благородство Бога, которым диавол не обладает. Диавол схватит тебя в охапку и даже тебе на спину запрыгнет, он хочет взять тебя в плен тут же, немедленно. А Бог хочет свободы человека, его любви, его души хочет – того, о чем мы здесь говорим. Он хочет, чтобы я сам понял ценность того, о чем Он говорит. И когда я начну идти этим путем, то постепенно, в меру моей духовной зрелости, всё, о чем говорят святые, начинает мне открываться.

Идя вперед по этому пути, в нашем общении с Богом, мы будем ощущать всё большую уверенность и смелость. Потому что мы дрожим и боимся всего в этой жизни потому, что не встали на Его путь, чтобы Он показал нам Себя.

А «увидеть Царствие Божие, пришедшее в силе», – это чудо, это значит обнаружить Небесное присутствие здесь и теперь. В конечном же счете это признак того, что ты вступил на Путь Креста, Креста любви в свободе.

 
Святые и святыни
23 февраля 2020

Поучение в неделю мясопустную. О втором пришествии Христовом

Возлюбленные братия! Недавно мы созерцали Господа нашего Иисуса Христа родившимся в вертепе, обвитым пеленами, положенным в яслях, приявшим на Себя вместе с человечеством все немощи человеческие, кроме греха; недавно мы созерцали Его, гонимого Иродом, бежащего от меча убийц в Египет, возвращающегося в Иудею, не дерзающего остановиться в ней, помещающегося на жительство в Назарет, бедном и малозначащем городе неславной Галилеи, приемлющего крещение наравне с нуждающимися в крещении, проповедующего покаяние и наступление Царства Небесного. Созерцали мы это недавно и готовимся к новому созерцанию, к новому, самому поразительному зрелищу. Чтоб соделаться по возможности человеческой достойными этого зрелища, мы намереваемся заняться предочищением своих духовных очей – ума и сердца – подвигом поста. Мы намереваемся утончить при посредстве постного подвига самую плоть нашу, чтоб эта завеса, которою занавешено духовное естество наше, не была излишне густа и непроницаема, не воспрепятствовала нам воззреть с должною чистотою, верою и умилением на распятого за нас Спасителя нашего, разоряющего на кресте средостение между нами и Богом (Еф. 2: 14). И еще ожидает нас страшное зрелище, событие самое грозное: второе пришествие на землю Господа нашего Иисуса Христа. Первое пришествие мы можем созерцать в благочестивом воспоминании, второе представлено нашему воображению Словом Божиим в чертах самых живописных и сильных. Эта живопись может спасительно потрясти наши души страхом Божиим, возбудить нас от глубокого нерадения о нашей вечной участи, как бы от сна непробудного, которым усыпила нас плотская жизнь наша. Приидет Сын человеческий во славе Своей.

Преисполнено глубокого постоянного смирения первое пришествие Господа нашего на землю и пребывание Его на ней. Все, уважаемое и высокоценимое миром, было оставлено Господом без внимания. Не благоволил Он явиться в блеске и громе земной славы; не благоволил Он явиться окруженным пышностию и великолепием; не благоволил явиться среди шума празднеств и ликований. Он пришел на землю, как в страну, в которую изгнаны преступники Божией заповеди; Он пребывал и действовал на ней, как в стране горестей, куда низвергнуты из высокого рая преступившие в раю Божию заповедь; Он пребывал и действовал на ней, как Искупитель погибших, делаясь участником всех бедствий, постигших преступное человечество. И был Он как бы одним из нищих, попираемых человеками. И был Он странником, не имевшим где главу подклонить. И был Он гоним, осыпаем бесчестиями; и постоянно воздавал Он добром за зло: Сын бо человеческий не прииде душ человеческих погубити, но спасти (Лк. 9: 56). И окончил Он земное странствование Свое смертию мучительною и позорною, смертию уголовных преступников, смертию рабов, для которых и в самом образе смерти не было общего права с гражданами мира. Таково было первое пришествие на землю Сына Божия. Будет в свое время и второе пришествие Его к нам: приидет Сын человеческий, который вместе и Сын Божий, во славе Своей. Первое пришествие Его было пришествием Искупителя, подчинившегося всем немощам человеческим, подъявшего их на Себя для уничтожения их Собою; второе пришествие будет пришествием Судии для принятия отчета от человечества в поведении человечества относительно дарованного ему Богом божественного искупления. Приидет Сын человеческий во славе Своей, и вси святии ангели с Ним: и соберутся пред Ним вси языцы (Мф. 25: 31-32), чтоб представить Ему на суд дела свои и приять от Него награды или казни, сообразно делам своим.

При получении известия о предстоящем пришествии какого-либо земного начальника и судии мы принимаем все меры, чтоб привести дела наши в должный порядок и заслужить одобрение: тем более должен нас озабочивать суд Христов, на котором решится вечная участь каждого из нас. Судия – страшен, страшен невыразимо. Страшен Он по величию, страшен Он по всемогуществу, страшен потому, что прозирает в глубины духа человеческого, и никакая тайная человеческая мысль, никакое тончайшее ощущение не сокрыты от Него. Оправдания не имеют места на суде Его: не оправдится пред Ним не только умерщвленный грехом, но и всяк живый жизнию праведности (Пс. 142: 2). Ты победиши, вопиет уже навстречу грядущему Судии вдохновенный Свыше Пророк, внегда, судити Ти (Пс. 50: 6)! Обымет трепет всех человеков, когда они встанут пред лице Судии, обымет трепет не только грешников, но и праведников. Вострепещут грешники от отчаяния, от ожидания предстоящих им мук, от того необыкновенного страха, который произведет в них переворот, имеющий тогда изменить вселенную. Они воскликнут горам и утесам: падите на ныи покрыйте ны от лица Седящаго на престоле, и от гнева Агнча. Яко прииде день великий гнева Его, и кто может стати (Откр. 6: 16)? Они вострепещут и восславословят, хотя и поздно. Когда Творец прикрыл неприступную и невыносимую славу Свою покровом смирения: тогда только тварь могла свободно владеть мыслями и чувствованиями, свободно произносить слово и свободно располагать действиями. Когда же Творец явится в славе Своей – свобода твари иссякнет пред величием славы Его, подобно тому, как эта свобода при каких либо особенных обстоятельствах, оставаясь принадлежностию нашею, как бы уничтожается насилием обстоятельств. Самые ожесточенные враги Господа, самый Синедрион, распявший Его и поклявшийся в ненависти к нему, воскликнет в сретение Судии славословием, что и Господь предрек ему: Узрите Сына человеческого седяща одесную силы, и грядуща на облацех небесных (Мф. 26: 64). Глаголю вам, яко не имате Мене видети отселе, дондеже речете, благословен грядый во имя Господне (Мф. 23: 39). Вострепещут праведники от безмерной славы явившегося Судии, они воззрят на свои правды, и эти правды представятся им при свете Высшей Правды ветхими рубищами нищих: в правдах своих они не увидят залога к помилованию своему, – будут ожидать помилования от одной бесконечной Божией милости. Самые Ангелы Божии придут в смятение и страх от открывшегося в величии Своем Бога (Лк. 21: 27), Который суд весь даде Сынови, да вси чтут Сына якоже чтут Отца (Ин. 5: 23). Бесчувственная вещественная природа не выдержит взора Сына Божия: небо свиется яко свиток, всякая гора и всякий остров двинутся с мест своих (Откр. 6: 14).

На суде Христовом потребуется в оправдание милость, как деятельное выражение любви, и заслужит помилование одна милость, как опытное доказательство любви. Милости хощу, а не жертвы (Мф, 9: 13), возвестил грядущий страшный и нелицеприятный Судия. Милость доставит оправдание возлюбившим ее, а отвергших ее предаст осуждению. Она с дерзновением предстанет пред Господом, и приведет пред Него всех питомцев своих. Она приведет тех, которые совершали ее вещественно, которые насыщали алчущую братию, принимали в домы странников, одевали нагих, посещали болящих и заключенных в темнице. Приведет милость пред Христа тех, которые творили ее сокровенно в душах своих и миловали ближнего, охраняясь осуждать ближнего при его преткновениях, прощая ему оскорбления и обиды, воздавая ему за клятву благословением и за злодеяние благотворением. Приведет милость пред Христа пастырей церковных, которые преподавали братии своей нетленную пищу – Слово Божие, которые обнаженных грехом одевали в ризы добродетелей, доставляли духовное врачевство болящим душами, и долготерпеливо посещали назиданиями своими заключенных в темницах неверия или мрачного заблуждения. Приведет милость пред Христа смиренных иноков, которые стяжали таинственное и существенное познание живущего в себе Христа, взалкались блаженною алчбою евангельской правды, потщились облечь себя в преподобие и святыню, очистились от самых утонченных недугов человечества – житейских пристрастий, и тем достигли евангельской свободы. Приведет милость пред Христа и тех, которые возмогли оказать милость лишь самим себе, посетив себя рассматриванием себя и освободив себя от нищеты, от болезни, от темницы греховной покаянием. Покаяние для ожесточенного сердца – невозможно: надо, чтоб сердце смягчилось, исполнилось соболезнования и милости к своему бедственному состоянию греховности. Когда обымется и преисполнится сердце милостию: тогда только оно делается способным к покаянию; тогда только, покинув осуждение ближних, оно может обратиться к самовоззрению, а, спасительно осудив себя, приложить к язвам своим врачевство покаяния. Христос искупил всех человеков и каждого человека Собою. Человек, который окажется способным только для милости к самому себе, и сотворит эту милость, напитав Словом Божиим гладную душу свою, напоив ее ощущениями, исходящими из Святого Духа, отвлекши от гибельного странствования по различным видам греха, введши в дом благочестия и добродетели, одеяв ее добрыми делами, исцелив прежние согрешения исповеданием их и противоположною им деятельностию, изведши себя из темницы плотского мудрования и состояния в разум и состояние духовные – признан будет соделавшим все это Самому Господу Иисусу Христу. Всех делателей своих милость приведет пред Христа и исходатайствует им у Христа помилование и вечное блаженство. Приидите скажет Он им, благословеннии Отца Моего, наследуйте уготованное вам царствие от сложения мира. Взалкахся бо, и дасте Ми ясти: возжадахся, и напоисте Мя: странен бех и введосте Мене. Наг и одеясте Мя: болен, и посетисте Менев темнице бех, и приидосте ко Мне. Аминь глаголю вам, понеже сотвористе единому братий Моих менших, Мне сотвористе (Мф. 25: 34–36, 40).

Неизвестны день и час, в которые Сын Божий прекратит жизнь мира пришествием на суд; неизвестен день и час, в которые по повелению Сына Божия прекратится земная жизнь каждого из нас, и мы будем призваны к разлучению с телом, к отданию отчета в земной жизни, к тому частному суду, прежде общего суда, который ожидает человека после его смерти. Возлюбленные братия! Будем бодрствовать и приготовляться к страшному суду, ожидающему нас на гранях вечности для невозвратного решения нашей участи навеки. Будем приготовляться, запасаясь всеми добродетелями, особливо милостию, которая заключает в себе и увенчивает собою все добродетели, так как любовь – побудительная причина милости – есть соуз христианского совершенства (Кол. 3: 14). Милость соделывает человеков, преисполненных ею, богоподобными (Мф. 5: 44, 48; Лк. 6: 32, 36)! Блаженни милостивии, яко тии помиловани будут (Мф. 5: 7); суд же без милости несотворшим милости (Иак. 2: 13). Аминь.

 
Святые и святыни
08 ноября 2019

4 ноября. Казанская икона Божией Матери

В 1611 году, зимою, св. чудотворная Казанская икона Божией Матери была отправлена обратно в Казань, но на пути туда, в Ярославле, ее встретило ополчение из Нижнего Новгорода, собранное Мининым, над которым принял начальство князь Пожарский и которое, узнав о чудесах, совершенных от иконы в Москве, взяло ее с собою и постоянно молилось перед нею, прося усердную Небесную Заступницу рода христианского о ниспослании им помощи.

Общество
30 сентября 2019

Как экстренно погасить обиду?

Все мы постоянно на кого-нибудь обижаемся и не всегда понимаем, как быстро погасить это вредное и изматывающее чувство в себе самих. Ситуация особенно обостряется перед причащением Святых Христовых Таин, к которым надо приступать с чистым сердцем. Вот только если миряне могут отказаться от причастия в случае обиды, то у единственного служащего священника такого выхода нет — ему надо служить в любом случае. Именно поэтому мы попросили пастырей рассказать о том, как уничтожить обиду максимально быстро.

Святые и святыни
20 сентября 2019

Рождество Пресвятой Богородицы

21 сентября - Рождество Пресвятой Богородицы. Событие это не описано в Новом Завете. Знания о нем пришли к нам из Церковного Предания.

Общество
21 августа 2019

Деревенская малокомплектная школа как зеркало русского пути

На сегодняшний день мы столкнулись с парадоксальной ситуацией. С одной стороны, оптимизация образования довершила процесс разрушения деревень и сёл, закрыв огромное количество школ в удалённых деревнях.

Наш адрес

Россия, Смоленская область,
пос. Темкино, ул. Советская, 25а